Home » «Ұлы Отан Соғысында жеңіске 70 жыл толуына», Партия тынысы » К памятной дате 22 июня 2013г.

К памятной дате 22 июня 2013г.

Ложечки.

В любом городе сеть улицы главные и второстепенные. Все они отличаются друг от друга своим внешним видом, архитектурным колоритом зданий, чистотой и убранством.

На главных улицах, как правило, располагаются административные здания, где трудятся «белые воротнички», своего рода элита города, его руководящий орган.

Второстепенные по большей части неприметные, тихие, их главная «достопримечательность»-это едва заметные тротуары да разбитые дороги на которых частенько можно видеть неубранные кучи мусора.

Но, с позиции простого обывателя, деление улиц главные и второстепенные, можно считать в условно. И вот по какой причине, любой житель вправе считать свою улицу главной, поскольку он на ней родился, на этой улице прошли его годы, здесь познал радость свершенных дел и горечь поражений, в общем как поется в песне « и для меня ты стала главной, родная улица моя».

Традиционно улицы носят имена полководцев, вождей политических деятелей или знаменитостей.

Улица, на которой я родился , имело скромное пролетарское название, подтверждая его происхождением и родом занятием живущих на ней людей. Они, как и улица, были рабочими.

Сейчас она переименована. Носит имя народного акына. С его именем она связана разве что памятником, поставленным возле Дворца культуры «Кокшетау». Честно говоря, я противник подобного явления, ведь переименовать улицу, это все равно как изменить имя человека, был Иваном, стал Петром. Да и путаница получается неизбежная. Еще относительно недавно улица Пушкина была в одном месте, а теперь совсем в другом. Да если б только с ней метаморфозы происходили, всего и не упомнишь.

Когда приехавшие в Кокшетау люди спрашивают меня, как им найти ту или иную улицу с незнакомым для меня названием, то всегда интересуюсь, знают ли они ее прежнее. Если да, отвечаю без запинки, в противном случае, сам ощущаю себя иноземцем.

Все эти переименования стирают грани нашей памяти, ведь любая улица, какой бы она ни была, несет в себе частицу истории. На ней пусть незначительные, но происходили события. Далеко не обо всех из них сохранились записи в архивах, но зато осталась память людей, живущих в этих местах.

Когда смотрю на свою улицу с высоты окружающих город сопок, она прямая и широкая. До 50-х годов прошлого столетия дорога на ней была ухабистая, наполовину заросшая травой-муравой. В моем семейном архиве есть старая. пожелтевшая от времени фотография. На ней группа молодых людей, в непривычной по сегодняшним меркам одежде. На всех косоворотки, подпоясанные шнурком, брюки, заправленные в сапоги. На обратной стороне снимка надпись: « Ул. Пролетарская, новобранцы, отбывающие в лагерные сборы». Среди этих ребят стоит и мой отец.

Грянула война и многие из тех, кто снимался на этой фотографии, ушли, да так и не вернулись с фронта. Не было, наверное, такой семьи, куда бы ни пришла похоронка. Принес почтальон ее и в наш дом.

События тех лет в памяти сохранились слабо. Сознательное детство прошло в основном в послевоенный период. Отголоски того сурового военного времени тревожным эхом еще долго гуляли по нашей улице. В районе, где сейчас построен католический костел, когда-то стояло кирпичное здание мастерских и школы механизации. Непродолжительное время после войны, здесь был лагерь для военнопленных немцев. Он был отгорожен кузовами старых машин, и всяким железом, с натянутой проволокой. Детское любопытство безгранично. Собравшись группой, мы шли «бить» фашистов. Военнопленные ходили по лагерю, переговаривались. Может, смотря на нас, кто-то вспомнил о своих детях, потому что не было злобных взглядов. Но для нас это были враги и мы, кидая камни через ограждения, кричали: – «Фашисты», немцы смеялись, махая нам руками

Читая воспоминания событий послевоенного периода нашего глубокого тыла, ловлю себя на мысли, что в них есть какая-то односторонность.

Часто пишут о голоде и холоде, да было нелегко особенно с потерей кормильца. Нас, наверное, спасло то, что дед был крепким хозяйственником. Участник гражданской войны он был инвалидом. Дома держал коров и всякую живность, имел участок земли. Вся тяжесть ведения хозяйства лежало на нем. В силу своих детских возможностей старались помочь ему. Летом заготавливали сено, пасли скот, месили навоз, делая из него кизяк. Спроси сейчас молодое поколение «что такое кизяк?» и для чего он был предназначен, большинство не ответит. Для послевоенных мальчишек и девчонок это был не вопрос. В то время печи топили в основном кизяком собственного производства, так как ни дров, ни угля населению не продавали. Поэтому в летнее время при заготовке этого топлива, по всей улице разносился навозный запах, выкладывались «египетские пирамиды» изготовленной продукции. Результатам этого «благородного» труда всегда была краснота на ногах, как говорили «цыпки», которые потом долго выводились при помощи народных средств.

Тихой моя улица становилась лишь ночью. Днем по ней грозно ревя, шли американские студобеккеры, наши полуторки, гремели телеги с извозчиками. Но случались периоды, когда она, словно вымирала, даже прохожие куда-то исчезали, а ребятишек родители старались держать дома. Все почему-то начинали говорить шепотом или очень негромко. В руках у многих появились завязанные кульки с заранее приготовленной нехитрой провизией: хлебом, картошкой, луком. Все с тревогой смотрели через забор. Вдруг из далека доносилось: «Едут, едут!» Вначале появились конные красноармейцы с винтовками за плечами, за ними тянулись вереница упряжек лошадей, груженные длинными бревнами. На бревнах сидели угрюмые, заросшие щетиной мужики, кто в телогрейках, кто в черных робах, на головах у кого потрепанна фуражка, у других- видавшая виды шапка. Вся процессия двигалась медленно. На некотором расстоянии ехала охрана. Это были заключенные, работавшие на лесозаготовках и перевозившие лес на железнодорожную станцию. Большинство из них были репрессированные, бывшие военные, участники войны. И вот когда упряжка равнялась с нашим домом, бабушка передавала нам кульки, и мы, выбегая из дома, передавали свертки сидящим на бревнах людям. Те в знак благодарности кивали нам головами. Охранники не очень препятствовала этому, лишь грозили кулаками. Такие передачи делались по всей улице, потому, что кроме не вернувшихся с фронта, в советских семьях, было немало и тех, кто попал в страшную мясорубку повальных арестов.

Подобная передача «посылок» повторялась всегда, когда появлялся лесовозный караван. И вот однажды, в ответ на переданный мною кулек, с нехитрой домашней провизией, сидевший в телогрейке заключенный вытащил из- за пазухи завернутый в не совсем чистую тряпицу сверток и сунул его мне. Развернув его дома, я увидел деревянные ложечки. Они были ладно вырезаны и еще пахли свежей древесиной. Видно, что мастер сделал их недавно. Взяв в руки, бабушка их долго разглядывала, потом поцеловала и прослезилась, верно, вспомнив не вернувшегося с войны сына. Эти ложечки нам долго служили. Не знаю почему, но подавались они на стол только в праздничные дни. Тогда я не осознавал своим детским умом, причин такого почета для обычных деревянных ложечек. Лишь гораздо позднее понял, что для бабушки они стали своеобразным культовым предметом. Символом тех трудностей, которые выпали на ее долю и многих миллионов, в непростые 30-40 годы.С тех прошло немало времени. Уже, будучи студентом, я приехал на каникулы и, занимаясь ремонтом надворных построек, поднялся на крышу. Разбирая не нужные вещи, я увидел аккуратно связанные висящие на гвозде те самые ложечки. Они, отслужив свой срок, от времени почернели и потрескались. Но их не выбросили, а нашли место здесь на крыше. Сидя в тишине, вспомнились события далеких лет. Невольно подумалось – вот эти маленькие ложечки, от времени покрытые серой пылью, по сути, стали свидетелями большой истории целого поколения людей, той истории, которой ни за что не должна повториться.

Вениамин Соловьев

г.Кокшетау

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники